Биографии

Список работ

Книжная полка Театр, кино Интервью Пресса Тексты
   
Главная  
Биографии  

Список работ

 
Книжная полка  
Театр, кино  
Интервью
Пресса  
Тексты  
Контакт  
Марк Котлярский
 
«Русский израильтянин», Израиль
 
   

...И НЕ БЫЛО ЛУЧШЕ БРАТА, ИЛИ ЛЕВ ШАРГОРОДСКИЙ – НАШ ЧЕЛОВЕК В ЦАРСТВЕ ТЕНЕЙ

 
   

…Огромный розовый куст расцветал, вырастая на безупречной глади Женевского озера. Так казалось при первом брошенном взгляде на устремившийся в небеса фанаберический фонтан, словно вырывавшийся из ледяного чрева туда, к восхитительной высоте – и там оборачивающийся бритоголовым бутоном, покачивающимся на серебристом стеклянном стебле.

Пожалуй, лицезрение фонтана было самым приятным впечатлением от поездки в Женеву; признаться, в остальном этот высокомерный, снобистский город особого восторга в душе не поселил; так, среднестатистический европейский набор до печенок доставших достопримечательностей.

Странными показались и люди, населяющие финансовую столицу мира: живущие буквально по минутам, как раз и навсегда заведенные часовые механизмы; тихие, словно наглотавшиеся психотропных препаратов; в общественном транспорте складывающиеся вдвое, как перочинные ножики; чинные даже в таком азартном заведении ,как казино.

Между прочим, побывал в знаменитом казино в Монтре, и был поражен странной атмосферой спокойствия и вялости, будто речь шла не о казино, а о съезде общества любителей карлсбадских лечебных вод: по залу прогуливались вальяжные господа и дамы, за игровыми аппаратами, за продолговатыми столами, обтянутыми упругим зеленым сукном, сидели люди, будто взятые напрокат из музея мадам Тюссо.

Недалеко от удивившего меня игорного дома располагалась гостиница «Палас»: именно здесь провел свои последние годы Владимир Набоков. Видимо, он сознательно приговорил себя к этому безжизненно красивому пейзажу, открывавшемуся из окон его фешенебельной камеры: ручаюсь, максимум два-три дня можно выдержать, любуясь этой дьявольски неестественной красотой, на четвертый день вам уже хочется сдвинуть пейзаж вбок, как сдвигают отработавшие свое театральные декорации, разорвать гладкий холст неба, приклеенного к отутюженной поверхности воды.

Моя очаровательная попутчица, сопровождавшая меня в этой странной, но весьма познавательной поездке, назвала Швейцарию «царством теней»; что же, чертовски точное определение.

И тем приятнее, тем радостнее было знакомство с удивительными людьми, выпадавшими из сложившегося представления – с семейством Шаргородских, бывших питерцев, сохранивших столь несвойственную для этого царства теплоту сердец и мед гостеприимства, живость характеров и улыбчивость поведения.

Услужливая память, словно подбрасывая дровишки в костер, подбрасывает картинки прошлого: 70-е годы ХХ века, знаменитая 16-я страница «Литературки», смешные, остроумные рассказы, колкие афоризмы, фривольные фразы – и все это сопрягается с постоянной, чуть не в каждом номере встречающейся подписью: «Лев и Александр Шаргородские».

Их пьесы, скетчи, эстрадные миниатюры расходились по всему Советскому союзу, как круги от брошенного в воду камня.

Это была весна братьев, которая несла на своих крыльях бремя популярности и славы.

Но: что потом?

Куда пролегли пути, куда потянулась судьба, как складывалась жизнь?

Ибо с 1979 года судьба братьев Шаргородских резко изменилась, и жизнь подкинула им такой лихой сюжет, который, может статься, практически и не имеет аналогов…

По независящим обстоятельствам

Повторим еще раз: братья Шаргородские. Кто, в самом деле, в семидесятых годах не знал этих писателей?

Всего в пору своего «российского периода» этот творческо-родственный дуэт напечатал только в «Литературке» около шестидесяти рассказов; если же собрать раскиданные по всему необъятному Союзу плоды его творчества, то в активе получится более пятисот рассказов и новелл, сценок и скетчей, несколько повестей, семь-восемь пьес, которые шли на сценах многих советских театров.

Братья Шаргородские были желанными авторами во многих изданиях – от всесоюзных до региональных.

– Что интересно: в день нашего отъезда двадцать первого марта семьдесят девятого года в Московском областном театре, - вспоминает Лев Шаргородский, - давали премьеру по нашей с братом пьесе. А за пять дней до того я получил из театра телеграмму с приглашением на премьеру. Но ответил, что, к сожалению, по независящим от меня обстоятельствам не могу присутствовать.

Казалось, в те, предотъездные, хлопотные, нервные дни, никто не верит в этот отъезд. Приглашение на премьеру было далеко не единственным «сюрпризом». Так, в один из дней в питерской квартире Льва Шаргородского раздался звонок. Это был режиссер Анатолий Васильев, работавший тогда стажером у Олега Ефремова.

Между Васильевым и Шаргородским состоялся странный диалог.

– Здравствуйте, - сказал Васильев. – Знаете, я видел у Олега Николаевича вашу пьесу. Вы не могли бы мне прислать еще один экземпляр – я хочу ее поставить.

– Нет, не могу, - отвечает Шаргородский.

(«Разговор-то получается совершенно идиотский, - признается он, - ведь я не могу сказать Васильеву открытым текстом, что уезжаю. Время было такое ...»)

– Почему? – недоумевает Васильев.

– А у меня нет пьесы…

– Но вы же ее напечатали, она где-то находится, в чьих-то руках, где-то есть оригинал.

– Может быть, где-то находится, но только не у меня.

– Ладно, - говорит ошарашенный, ничего не понимающий Васильев, - я постараюсь достать эту пьесу в Москве.

– Не надо ничего доставать… - «парирует» Шаргородский.

(«Анатолий Васильев замолкает. В трубке воцаряется тишина. Чувствую, что у него возникло ощущение беседы с идиотом…»)

После продолжительной паузы собеседник тихо произносит:

– Извините, я еще как-нибудь вам позвоню…

– Но только по другому телефону! – говорит Шаргородский и вешает трубку.

А уж когда позвонили из «Фитиля»…

Помним ли мы «Фитиль» с его традиционной музыкальной заставкой и постоянной рисованной картинкой с огоньком, бегущим по бикфордову шнуру?

По словам Шаргородского, в те достопамятные годы за небольшой сюжет в «Фитиле» - полторы -две странички на машинке – можно было получить полторы-две тысячи рублей. Представляете, что это были за деньги?

Представляете, сколь лестным и выгодным для любого автора было предложение сочинить сюжет для «Фитиля»?

(Между прочим, для «Фитиля» братья Шаргородские написали около десяти сценариев!)

И вот, в то же примерно время, когда сборы семьи Шаргородских были в полном разгаре, позвонил Льву некто Панков из редакции «Фитиля» и радостно сообщил: Сергей Михалков, который, как известно, был главным редактором, принес в качестве сюжета рассказ братьев Шаргородских из «Литературной России».

– Теперь дело за тем, чтобы ты быстренько его переделал, - сказал Панков, - ну и можно запускать.

Но Лев, похоже, огорчил видавшего виды визави:

– Нет, старик, извини, я не могу…

– В чем дело, я чего-то не понимаю, что значит – «не могу», что ты там делаешь, черт возьми?!..

– Понимаешь, туго со временем.

– Не страшно, давай я за тебя переделаю.

– Не надо.

В трубке – молчание.

Потом, видимо, Панков сообразил:

– Что, уезжаешь, сука?!

Чего-чего, а казусов в жизни Шаргородских всегда хватало. И очень часто – по независящим от них обстоятельствам.

Так, уже после их отъезда в Одессе вышел на экраны снятый по их сценарию короткометражный фильм, а журнал «Урал» опубликовал большую повесть (видимо, информация об «отъезжантах» туда еще не дошла…).

И чего же вам, братья, не хватало?

…Я беседую со Львом Шаргородским в его просторной женевской квартире; все здесь выдает не просто жизнелюбие хозяина, но и его тонкий вкус, начиная от коллекции великолепных нецке вплоть до развешанных по стенам образчикам очень хорошей живописи.

В его кабинете висят афиши спектаклей, поставленных по пьесам братьев Шаргородских, фотографии с различных премьер, в шкафах изданные на разных языках книги.

Если прибегнуть к библиографии, то о творчестве этих писателей можно узнать потрясающе любопытные вещи.

Итак, за все время пребывания братьев Шаргородских на Западе у них вышло 30 (тридцать!!!) книг, в том числе тринадцать – на французском (две – в самом престижном издательстве «Галлимар»); тринадцать – на русском (в Америке, Израиле, Украине; в Латвии вышел четырехтомник их произведений).

Более двухсот рассказов, повестей, фрагментов из романов было опубликовано в периодической печати Америки и Франции, России и Германии, Израиля и Швейцарии, Бельгии и Канады…

Четыре кинофильма снято по сценариям братьев Шаргородских, более сорока радиопьес прозвучало в эфире – во Франции, Швейцарии и Израиле.

И все же… все же я упорно хочу вернуть своего собеседника к тем дням, когда будущее казалось непроницаемым и непонятным; когда не было еще всех этих книг, сценариев, пьес, а из реальности были лишь словно сотканные из серого сукна лики чиновников ОВИРА.

Впрочем, тогда, в семидесятые душные годы, братья Шаргородские не относились к литераторам-диссидентам; их – в определенном смысле – вполне можно было назвать преуспевающими людьми.

С 1976 по 1979 годы Лев Шаргородский возглавлял комитет ленинградских драматургов, а его брат Александр – Алик – в это же время руководил секцией ленинградских эстрадных драматургов.

Что же все-таки подвигло их на отъезд?

Лев задумывается, словно готовясь к «прыжку»; потом – вдруг – улыбается:

– Анекдот помните на эту тему? Ну, тот, когда в ОВИРЕ спрашивают уезжающего, что его не устраивало в СССР. И выяснив, что на материальном уровне все устраивало, резюмируют: «Тогда почему же ты уезжаешь, жидовская морда?!»

Кстати, когда я с семьей оказался в Америке, вопросы были примерно такими же.

– А что, у вас квартира была фиговая?

– Нет, хорошая у меня была квартира, большая, удобная.

– Денег мало получали?

– Нет, раз в десять-двенадцать больше, чем средний инженер.

– Преследовали вас, затирали?

– Нет, не преследовали, не затирали, да и куда там затирать, когда я возглавлял комитет ленинградских драматургов?! У меня осталось в России много друзей.

– Так почему же вы уехали?

И, едва не теряя терпение, но, по-прежнему улыбаясь, мой герой отвечал:

– Ребята, вот вы не заканчиваете фразу, а в России заканчивают: так чего же ты уехал, жидовская морда?!

В этом месте на диктофонной пленке слышен наш смех; Шаргородский – человек веселый, остроумный, легкий, беседовать с ним – одно удовольствие.

Но, вдоволь насмеявшись, я все-таки повторяю:

– Лев, а если серьезно…

– Не хотелось быть «пятой колонной с пятым пунктом», чуждым элементом, приспособленцем… В общем, все вместе как-то сложилось, что решили мы послать всю эту жизнь куда подальше…

– Но не могли не понимать, что рушится ваша писательская с братом судьба. Не сложись она столь удачно, может быть, и отъезд был куда более мотивирован. Вы не только лишались возможности заниматься любимым делом, но и, грубо говоря, лишались серьезного заработка. И отдавали себе отчет, что на Западе писательским трудом себя кормят единицы.

– И все же, как видите, мы не изменили писательскому ремеслу.

– Но это было не так просто. Тем более, что после отъезда за границу судьба развела вас по разные стороны океана – вы поехали в Нью-Йорк, а Александр – в Швейцарию.

– Это не совсем так. Все началось с того, что мы подали документы на отъезд тридцатого декабря, а брат с семьей и нашими родителями – третьего-четвертого января. И вот этой небольшой разницы во времени хватило для того, чтобы они нас разъединили. Впрочем, они были бы не они, не сделай какой-нибудь гадости. Я думаю, что если бы мы подали документы одновременно, нас все равно бы разъединили.

Короче говоря, после получения разрешения нам дали всего две недели на сборы. В ОВИРе я пытался объяснить чиновнику: у меня ни на что практически не остается времени, а надо еще собрать документы, съездить в Ригу, чтобы пообщаться с родственниками, словом, дел непочатый край.

– И что же вам ответил чиновник?

– Заметил, что если я не уеду в установленный срок, не успею, то буду иметь счастье остаться гражданином Советского Союза…

– И…

– Я успел.

Но на этом предотъездная история не заканчивается.

За десять дней до отъезда Лев Шаргородский еще не знал, уедет ли он вообще. Ибо его брат до той поры разрешения на выезд не получил.

– Нас одолевали сомнения, - вспоминает Лев, - то ли ехать на Запад, и уже оттуда вести борьбу за выезд Альки, то ли оставаться в Союзе и ждать дальнейшего развития событий. Но буквально за неделю до нашего отбытия брат, наконец,вместе с семьей и родителями получил выездную визу. Вот тогда мы уже уехали со спокойной душой.

…В самом начале повествования я рассказал о двух странных диалогах Льва Шаргородского – диалогах времен отъезда.

Но были и реальные события, которые по своей абсурдности превосходили уже упомянутые беседы.

Как известно, Лев Шаргородский возглавлял комитет ленинградских драматургов. Будучи человеком деятельным, энергичным, он пытался

что-то сделать для своих коллег: помогал им, организовывал какие-то вечера, добивался хотя бы мизерных привилегий, специально для драматургов напечатал роскошные членские билеты…

И вот на очередном заседании комитета встает человек Шевцов, который сменил Шаргородского на посту председателя, и говорит: «Мне известно, что Шаргородский продавал членские билеты грузинам. Я предлагаю обратиться в ОВИР и задержать его отъезд до выяснения причин…»

А до отъезда семье Льва Шаргородского остается шесть дней.

– Мне потом рассказали, - улыбается он, - что многие мои коллеги повели себя очень достойно, говорили о том, что это неправда, даже председатель ревизионной комиссии сказал, что билеты выдавались точно по списку и под роспись. Словом, никто не захотел меня «осудить», Шевцова никто не поддержал, и он, по всей видимости, поэтому меня и не сдал. Но мы-то сидели последние шесть дней, как на иголках!

Саша – сын Льва Шаргородского – учился перед отъездом в Институте авиационного приборостроения. После получения разрешения на выезд его, разумеется, надо было срочно, то есть мгновенно, исключать из комсомола и из института. А комсомольская организация там была на правах районного комитета, то есть – кто помнит – статус весьма серьезный.

Так вот, Лев позвонил комсомольскому вожаку, представился, он очень обрадовался и назначил время и место встречи.

– Когда я вместе с сыном вошел в кабинет, то увидел, как у него блестят глаза, - рассказывает Лев, - он, скорее всего, подумал, что предстоит какой-то интересный разговор.

– Что вы хотите нам предложить? – спросил секретарь.

–  Я хочу вам предложить как можно быстрее исключить моего сына из комсомола и из института, потому что мы уезжаем, - бросил Шаргородский.

Блеск в глазах комсомольского вожака моментально потух, глаза вдруг стали стальными. Он поднялся из-за стола, приняв официальную позу; казалось, что губы его окаменели и шевелятся с большим трудом.

– Могу я поговорить с вашим сыном с глазу на глаз?! – сказал начальствующий комсомолец, обращаясь к Шаргородскому.

Они вернулись через полчаса, полчаса сидели в коридоре и о чем-то говорили.

Вожак оперся о стол и сказал:

– Значит, так. Никакого разговора между нами не было, я вас не слышал, и вы ко мне не заходили. Договорились?

Тогда уже встал Шаргородский.

– Давайте мы лучше с вами договоримся о другом, – спокойно сказал он. – Если вы нас здесь задержите, я брошу все, я подниму все свои московские и ленинградские связи, а они у меня очень большие и очень серьезные, несмотря ни на что, но я все сделаю для того, чтобы смешать вас с дерьмом. Я ничем другим заниматься не буду, и я добьюсь своего.

Шаргородский встал и ушел.

– И что, подействовало? – спрашиваю я.

– Исключили Сашку за два дня. Хотя, конечно, рисковали мы здорово.

За рубежом

Итак, перед тем, как попасть в Нью-Йорк, Лев Шаргородский оказался в Вене. Там неожиданно его взяла под крыло странная еврейская организация.

- Признаюсь, я вообще не знал о ее существовании, даже не подозревал, что такое может быть, - рассказывает Лев. – Костяк этой организации составляют евреи, которые считают, что еврейское государство в его нынешнем виде не имеет права на существование. Они утверждают, что государство будет создано только тогда, когда придет Мессия. Так вот, нам предоставили хорошую квартиру в Вене, потом – общую квартиру в Риме на всех, даже деньгами снабжали. Но отца , которому исполнилось семьдесят пять лет, задерживали, какие-то проблемы были с документами. Дело в том, что у него когда-то был туберкулез, шла переписка, выясняли, в какой санаторий можно его определить. Вот так Алик с семьей и родителями полгода просидели в ожидании. А у нас срок пребывания кончался, и мы отправились в Нью-Йорк...

Вдруг – случайно – выяснилось, что отца Шаргородских может принять Швейцария; в тамошнем посольстве потребовали кучу всяких бумаг, вызвали на собеседование. И через 10-15 дней после того, как Лев оказался в Нью-Йорке, Александру Шаргородскому было сообщено, что он вместе с отцом и со своей семьей может ехать в Швейцарию.

Так прихотливая жизнь развела соавторов по разные стороны океана.

- Сюжет пошел развиваться иным путем, чем я предполагал, - констатирует мой визави. – Я в Нью-Йорке, Алька – в Швейцарии. Что делать? Судили-рядили и решили… что нам следует перебираться в Швейцарию, решиться на вторую эмиграцию. Через полгода жизни в Америке я поехал в Женеву, на «разведку»…

Но оказалось, что и в цивильном западном мире многое происходит не по мановению волшебной палочки.

Вместе с Аликом и его женой Ларисой Лев отправился в Берн, швейцарскую столицу, на прием к главному полицмейстеру. Речь шла о том, что Шаргородским необходимо объединиться.

- Из всей речи полицмейстера я понял только одно слово – «скандал», - улыбается Лев, - и это значило отказ. Лариса уже тогда великолепно говорила по-французски, и я попросил ее перевести этому чиновнику буквально следующее: «Вы ведете себя хуже, чем чиновник в Советском Союзе, который все же выпускает людей для воссоединения семей. А вы отказываетесь пойти нам навстречу.»

Но полицмейстер упрямо стоял на своем.

- Ничего не могу поделать. Если хотите, - обратился он к Алику, - мы можем вашу семью переправить в Америку. Кстати, мой брат занимает там точно такую должность, как я здесь…

- Нет! – категорически сказал Лев, - у нас старый отец, он просто не долетит до Америки.

С тем он и уехал, и братья Шаргородские начали борьбу: Алька здесь, в Швейцарии, - он обращался в различные правозащитные организации, в том числе, и в «Эмнести Интернэшнл»; Лев там, в Америке; в частности, он встречался с Максом Фришем, который по полгода жил в США и читал лекции в Нью-йоркском университете. Он говорил Льву, что надо было сойти с ума, собираясь менять Нью-Йорк на Женеву. Но… тем не менее, требования семьи Шаргородских, так же, как и Дюрренматт, поддержал.

В итоге в швейцарский комиссариат ушло ровно 26 писем, как 26 бакинских комиссаров.

Прошел год.

Через год в Нью-Йорк приходит кратенькое письмо на имя Льва Шаргородского.

Письмо , начинающееся со слов «Вы победили!»

Они действительно победили, ибо их пустили в Швейцарию – без копейки денег, без каких-либо предварительных условий, но пустили.

Они приехали и… началась обычная гражданская жизнь.

Как братья Шаргородские чуть было не получили Гонкуровскую премию

Итак, она звалась Женева.

(Кстати, никто мне так до сих пор и не объяснил, включая самих швейцарцев – откуда взялось это название…)

В этом городе писательский дуэт вновь обрел стройное звучание.

- Что вас вновь толкнуло к творчеству? Что заставило не бросать свое ремесло? Как вы решились продолжить прерванную стезю?

- Я могу ответить, слегка перефразировав Бабеля, - улыбается Лев, - может быть, мы бы и делали что-то другое, но ничего больше не умели делать. Правда, мы оба были по профессии инженерами. Но стали ими по желанию советской власти.

- В вашем случае можно говорить о везении, удаче?

- Без сомнения, удача присутствовала. Несколько наших рассказов, переведенных профессором из Лозанны, попали в руки выдающегося человека – парижанина Алена Баске, французского академика, знатока русской литературы. Его, между прочим, в пять лет привезли во Францию из Одессы. Так вот, Баске прочитал их, позвонил нам и сказал: «Ребята, надо немедленно написать еще несколько рассказов. Как их перевести, я уже решу сам. Тут открывается новое издательство, и ваша книжка будет первой».

- А до этого у вас что-то уже выходило?

- Одна маленькая книжка, напечатанная во французской провинции, всего несколько рассказов. Мы послали эту книжку наудачу, ее издали, а потом тираж привезли в Женеву, и мы все вместе распространяли его по библиотекам.

- А книга, которую взял для издания Баске?

- Она была издана просто шикарно... Уже после того, как книга вышла в свет, мы приезжаем в Париж, и нам радостно сообщают, что издание разошлось тиражом в восемь тысяч. Но мы-то из России только приехали, там тиражи помните какие были? «Как восемь тысяч? - спрашиваем – всего-то?»

- И что вам на это замечают?

- Дескать, господа, вот эта дама, которая сидит в издательском отделе, лауреат Гонкуровской премии, у нее недавно вышла книга, которая разошлась тиражом шестьсот экземпляров.

- В самом деле, для Франции показатель в восемь тысяч проданных экземпляров полагается бестселлером!

- Мы это поняли очень быстро.

- Что еще, по-вашему, способствовало успеху книги в Париже?

- Как сейчас модно говорить, хорошо обставленный пиар. Я помню, как в одном из самых лучших ресторанов на Елисейских полях был устроен шикарный прием по поводу выхода книги, туда пригласили десятки журналистов из самых известных изданий. Появилось очень много лестных отзывов в самой престижной прессе, и это тоже дало мощный толчок. Нас узнали и – главное – о нас стали говорить. А это всегда помогает.

- Словом, Франция вас признала и пригрела…

- Да, и почувствовали мы это на следующий год после своего триумфа, находясь на одном из литературных семинаров, который проходил в небольшом городке под Парижем. К нам подошел главный редактор самого престижного парижского издательства- «Галлимара»- и сказал: «Я читал ваши книжки, и хочу, чтобы вы что-нибудь написали и для нас. Но рассказы не пойдут, нам нужен роман!» А мы не писали роман никогда, но… пришлось написать.

А уже после этого братья Шаргородские получили премию за лучший юмористический роман во Франции.

Думаю, что вполне юморной можно назвать и ситуацию, когда Льву и Александру решили дать… Гонкуровскую премию за рассказы.

- Меня во Франции в тот момент не было, - говорит Лев, - там находился мой брат. И вдруг он звонит и сообщает: «Лева, нам дают Гонкуровскую премию!» Я говорю, что этого не может быть, так как эта премия присуждается только жителям Франции и только тем, кто пишет на французском языке…

Но тут же звонят из газеты «Русская мысль», которая выходит в Париже, и подтверждают, что действительно есть такое решение; тут же приезжают журналисты из других СМИ, чтобы взять интервью у Александра Шаргородского, лауреата; тут же начинается небывалая свистопляска, которая и заканчивается за… час до начала церемонии.

Премию Шаргородским не дали.

- Действительно, за час до начала церемонии, - смеется Лев, - кто-то из устроителей заметил, что в примечании к нашей книге, выдвинутой на Гонкуровскую премию, значится, - «перевод с русского».

- А может статься, это был розыгрыш, Лев?

О чем вы говорите?! Алику показывали уже подготовленные списки лауреатов!

Почему вы пишите смешно?

Братья Шаргородские создали в эмиграции свой литературный мир, напоенный солнцем и населенный такими же солнечными персонажами. Это удивляло и поражало многих и многих.

Знаменитая французская газета «Фигаро» писала об одной из их книг: «Весь еврейский юмор в одной книге. Книге, полной любви и смеха…»

Израильская «Джерузалем пост» замечала в одной из рецензий:

«Братья Шаргородские – блестящие юмористы. Все их книги, полные мысли, поэзии и фантазии, пронизаны юмором…»

«Их смех – горький смех, - подчеркивал рецензент из «Моарива», - и нет лучшего смеха, чем смех, настоянный на печали…»

А в парижской «Либерасьон» можно было прочитать о творчестве братьев Шаргородских следующие строки: «…И все это вместе вылилось в прекрасную книгу, где повседневное, обыденное смешивается с возвышенным без единой фальшивой нотки; где чудесное, невероятное, невыразимо печальное переплетается с самым обыденным. И все это Шаргородские делают легкомысленно и серьезно одновременно, заставляя вспомнить «Пурпурную розу Каира» Вуди Аллена и великую, беззаботную музыку Моцарта…»

Даже попав заграницу, они не перестали писать смешно.

- Я где-то читал, что в Швейцарии, - обращаюсь я ко Льву, - буквально сразу после приезда, вы с братом выступали перед публикой с чтением своих рассказов. То есть, читали рассказы на русском, а потом кто-то зачитывал перевод. Так ли это?

- Нет-нет, мы выступали по-французски. Во-первых, Алик знал этот язык, учил его в школе, а во-вторых, как-никак приехал на год раньше меня. Но читать к тому времени я уже умел, и мы читали с листа, нас хорошо принимали, смеялись, хлопали.

- А Вы помните, как проходило самое первое выступление?

- Очень хорошо помню. Это было месяца через четыре после моего приезда. Организаторы вечера собрали более шестисот человек. Билеты стоили по двадцать франков. Стало быть, сбор составил как минимум двенадцать тысяч. Мы с братом ужасно довольны: никаких денег, как вы понимаете, у нас нет, а тут такой солидный заработок. Тут Алька говорит, что мы все забрать не можем, не очень уж это прилично получается. Я соглашаюсь и говорю, что надо процентов двадцать пять отдать устроителям. Алька не соглашается и говорит, что отдать надо половину. Пока мы спорим, на сцену выходит один из устроителей и сообщает: «Дорогие друзья! Я хочу вам сообщить, что братья Александр и Лев Шаргородские все деньги, собранные сегодня, дарят нашему общинному дому!»

- Лев, Вы не считаете, что хороший прием, оказанный женевцами во время чтения ваших рассказов по-французски, отчасти был связан и с неким элементом экзотики? Дескать, вот приехали люди из дикого Советского Союза, которые – о, чудо! – говорят и читают по-французски…

- Конечно, элемент экзотики присутствовал, Вы правы. Но был и интерес как к людям, известным по прессе: многие, самые солидные женевские газеты взяли у нас интервью после завершившейся американо-швейцарской эпопеи; причем поместили эти интервью на первых полосах, преподнеся их как некую сенсацию. Таким образом, о нас узнала и женевская читающая публика. Кроме того, у нас были напечатаны рассказы в лучших местных журналах. Кстати, мы много раз выступали и во Франции. Могу сказать, что французская интеллигенция приняла наше творчество.

- То есть, ваш юмор, - юмор русско-еврейского интеллигента, - в переводе оказался доступен и тем же швейцарцам, и французам…

- Вот некий любопытный факт: после наших публикаций мы нередко получали письма и от самих швейцарцев, и от французов (я говорю о коренных жителях). И были и такие письма, в которых читатели самым подробным образом разбирали наши рассказы и порой усматривали там такое, о чем и мы с братом даже и не догадывались.

Я все-таки думаю, что доступность или не доступность юмора зависит от интеллектуального уровня человека. Мы же, находясь в России, читали по-русски литературу всего мира – и американскую, и латиноамериканскую, и английскую… И понимали юмор, и смеялись там, где это действительно было смешно. Понимаете, на мой взгляд, нет какой-то четкой границы в литературе, когда можно сказать: «О! Здесь, скажем, жителям России не понять жителей Латинской Америки!»

- Вас по-прежнему продолжают переводить на другие языки, но публикуются не только рассказы и романы, ваши с братом пьесы ставятся на самых разных языках…

- Да, пьесы идут постоянно. Много ставят в Германии, в Швейцарии, включая самый лучший Бернский театр; сейчас поставили пьесу в маленьком швейцарском городке, в Израиле небольшая театральная группа поставила нашу пьесу на русском языке. Что действительно замедлилось – так это кино, которое всегда нас с братом кормило.

- Четыре фильма было снято по вашим сценариям…

- Да, два фильма, два телефильма. Последний – фильм «Концерт для Алисы» - был снят канадской и французской студиями .

- Я знаю, что Вы очень любите Израиль…

- Я обожаю эту страну и приезжаю сюда при каждом удобном случае. У нас вышло здесь три книжки, было опубликовано очень много рассказов, мы с братом очень часто выступали в Израиле; начиная с девяностых годов, наши рассказы нередко читали на радиостанции, вещающей на русском языке.

- Вы бывали в России за последнее время?

- В Питере в девяносто девятом году и в Москве в двухтысячном.

- И как впечатление от Питера?

- Признаться честно – ужасное, страшное. Всюду люди с опрокинутыми внутрь глазами, всюду потерянные лица. С другой стороны, я вышел как-то вечером на полупустой Невский, заходило солнце, свет озарял уходящий к Адмиралтейству проспект, что-то все же екнуло в груди…

- А в Москве?

- Я всегда был к ней равнодушен. У меня было много встреч с друзьями, но Москва никакого впечатления не произвела. И вообще я не могу сказать, что меня особенно тянет в Россию.

- Вы живете в Швейцарии более двадцати лет. Каково отношение швейцарцев к литературе?

- Читающая страна. Но с юмором, как мне кажется, у них некоторый «напряг». Я думаю, что вообще в благополучных странах с юмором весьма натянутые отношения. Однако, учитывая тот факт, что жизненный уровень в Швейцарии неуклонно падает, лет через десять здесь с юмором станет куда лучше.

- А что вы скажете о природе еврейского юмора?

- Юмором одарил нас Бог. Несомненно, была какая-то одиннадцатая заповедь, утерянная. Что-то вроде – «Возрадуйтесь»», «Обрадуйтесь!», «Веселитесь!» Потому что мы… другие. Французы, итальянцы, немцы… они был выжили без смеха. Нас наряду с Торой, наряду с Субботой, спас смех. Я в этом совершенно уверен.

И не было лучше брата…

…Вечереет.

За окном опускается тьма: в Женеве, в отличие от Израиля, освещением улиц особо горожан не балуют; то ли экономят, то ли нужды нет особой – женевцы, как правило, в шесть-семь часов вечера прочно располагаются по домам, и улицы тут же пустеют…

Поговорим о грустном.

И здесь нет никакой иронии, здесь есть только печаль: Лев Шаргородский, который был немыслим без своего брата, без своего «Альтер эго», сегодня один за письменным столом.

– Лева, все Ваше творчество сопряжено с именем брата – Александра, Алика… Как бы ни был тяжел этот вопрос, скажите: когда его не стало, Вы продолжали писать?

– Мы были очень близки с ним; это была не просто родственная близость, здесь можно говорить о каком-то самом высоком уровне духовного родства. Первые три года после его смерти я вообще не садился к письменному столу; честно говоря, даже писем не писал. А потом потихоньку стал писать. Но я не писал один, я писал, как и прежде, вместе с ним, он незримо присутствовал рядом со мной. Он участвовал, он советовал, он смеялся, он критиковал, я слышал его голос.

– Что же Вы написали за это время?

– Повесть, книжечку афоризмов, подготовил вторую, написал несколько одноактных пьес. Но мне, правда, трудновато, мы тридцать лет писали вместе с братом, я должен был слушать его. Мы были с Алькой очень близки, и его уход да еще в таком возрасте, в пятьдесят два года… Вы понимаете…

…Пусть живет и творит Лев Шаргородский – наш человек в царстве теней, этот солнечный человек из Женевы, обожающий Израиль и создавший вместе со своим братом Александром Вселенную еврейских судеб…