Биографии

Список работ

Книжная полка Театр, кино Интервью Пресса Тексты
   
Главная  
Биографии  

Список работ

 
Книжная полка  
Театр, кино  
Интервью
Пресса  
Тексты  
Контакт  
Иудит Аграчева
 
«Вести», Израиль
 
   

СОН, ПОДАРЕННЫЙ ШАРГОРОДСКИМ

 
   

…Как будто бы мы договаривались об интервью. Потом хлынул ливень, размыв планы и сроки. Потом с шумом шлепнулась на землю жара и с невиданной бесцеремонностью завернула на себя израильское пространство.

Место Пурима занял траур. По радио перечислялись имена погибших в терактах. Пустые автобусы болтались по улицам. Отменялись, одна за другой, встречи читателей с прибывшим из Женевы Львом Шаргородским.

Наиболее верные поклонники творчества писателей Александра и Льва Шаргородских, несмотря на состояние всеобщей подавленности, ждали приезда гостя.

…Через сколько-то дней гостей везли в Хайфу откуда-то с юга. Мучительно долго тянулись часы. Стыла картошка, шипели, лишаясь последних соков, усыхающие шницели. Наливался силой хамсин.

Шаргородский был в красном, очаровательная его жена – в белом.

Как-то разом и как-то очень много людей заполнили комнату. Сразу выпили, сразу заговорили, одновременно и обо всем. О терактах, Женеве, Иерусалиме, детях, книгах, продуктах, родственниках. Не касались лишь смерти Алика Шаргородского. Старались ее не касаться. Привычное «мы» Льву приходилось менять на отдающее болью «я». На полузвуке рвались фразы.

Незавершенными остались речи, незавершенной осталась встреча.

Сначала все так выходило, что живется нашим гостям в Женеве хорошо. Пишутся и переводятся книги. Снимаются фильмы, вручаются премии.

Потом все так выходило, что, несмотря на заказы, переводы и премии, живется в Женеве хорошо потому, что туда регулярно доставляют израильскую газету «Вести».

В результате стало казаться, что если израильские вести хорошие, то в Женеве жить хорошо, даже когда не вручаются премии и не переводятся книги. Книги пишутся, если израильские вести хорошие. В ином случае не до книг, и, соответственно, не до жизни.

Последняя книга, написанная братьями Шаргородскими, названа ими «Иерусалимские сны».

«Несколько месяцев тому назад, - сообщает в послесловии редактор Борис Камянов, - я получил письмо из Женевы от Алика и Льва Шаргородских, замечательных прозаиков, моих близких друзей. В нем было написано:

«Закончили наши «Сны» и посылаем тебе… Хотелось бы их увидеть напечатанными на той земле, где приснились они. Где-то в апреле 1996-го «Сны» должны выйти в престижном женевском издательстве... Хотели быть с вами, хотя бы в дни 3000-летия Иерусалима, но всегда эти мерзкие обстоятельства… Но – кажется нам так – вырвемся к концу празднеств.»

Самым мерзким обстоятельством была тяжёлая болезнь младшего из братьев – Алика. Когда я получил письмо, его уже не было в живых... Просьбу моих друзей я выполнил, подготовил книгу к печати – и вот она лежит перед вами, выпущенная в свет Иерусалимским издательским центром, владелец которого, Миша Михаэли ,большой почитатель прозы Шаргородских .Это произведение, жанр которого я затрудняюсь определить, написано людьми талантливыми и добрыми, искренними и весёлыми, любящими свой народ таким, каков он есть-со всеми его трогательными и забавными чертами, над которыми авторы беззлобно подтрунивают.

Главный же герой книги- Иерусалим, город, в котором братьям Шаргородским, несмотря на всё их желание, так и не суждено было поселиться, но куда они приезжали каждый год .

Я очень надеюсь на то, что Лева, потеряв брата, друга и соавтора, не перестанет писать и создаст ещё целую библиотеку отличных вещей. Но привычного нам сочетания имён « Александр и Лев Шаргородские»на обложках этих новых книг мы уже не увидим...»

Эта книга, как эта встреча, вобрала в себя все, оборвав это «все» пределом, за который живым ходу нет.

По страницам так вольно, как никогда прежде, гуляет смерть. Впрочем, и в Иерусалиме ей нынче раздолье.

А писатели отправляются вслед, как будто бы не за смертью, но за пропавшим сто лет назад дедушкой, которого звали в местечке Мошко Веселый и который каждое утро начинал песней.

«Глаза его всегда улыбались, и рот улыбался, даже уши, казалось, улыбались.

– Идн, - говорил он, - жизнь наша – короткий анекдот. Пусть он хотя бы будет смешной…»

Как-то в начале века Мошко проснулся посреди ночи, натянул продранные брюки и отправился в Иерусалим спросить кое-что у Бога. Соседи, догнав Мошко, поручили ему попросить заодно у Бога, чтобы распрямился Шимен Кривой, чтобы отменили погромы, чтобы Борух попробовал, наконец, вкус жирной селедки, чтобы для красавицы Ривки сыскался жених, и чтобы не задыхалась по ночам Ханочка.

Мошко все поручения выполнил. Ханочка выздоровела, Борух насладился селедкой, Шимен выпрямился, и в него влюбилась красавица Ривка.

Возвращения Мошко ждали в местечке долго. Он не вернулся, но через много лет явился за внуком.

«Деда я встретил ленинградской белой ночью, где-то после седьмой рюмки. Он въехал в мою комнату через восточную стену на зеленом ослике, жующем синюю травку.

– Мошко Веселый, - представился он.

Я сразу узнал его.

– У тебя не найдется немного синей травки? – спросил он.

Я пошел на кухню, полез в холодильник и между засохшим сыром и заплесневелой колбасой обнаружил пук синей травы.

– Увядшая, - сказал дед, - мой ослик не будет ее кушать. Ты бы не мог нарвать свежей?

Я спустился, прошел через двор, вышел на Владимирский проспект – повсюду росла синяя трава…»

Из предыдущих книг, из предыдущей жизни в новую книгу перебрались, по-еврейски тяжко вздыхая, мама, папа, профессор Кац, который во время Второй мировой войны в Ленинграде останавливал бомбы столь же безуспешно, как нынче, в Израиле, останавливает террористов.

Безумные люди наводняют повествование. Они меняют профессии и имена, они доставляют в Израиль свинину, а пропустив через душу Тору, начинают гонять свиней в Сирию и Ливан; они не помнят, сколько у них детей, но помнят, кем были в предыдущей жизни. Все самолеты летят в Израиль, в Израиле транспорт не двигается никуда, а время несется в любую сторону. Люди рождаются, женятся, умирают, опять возрождаются, обрастая миллиардом тех самых проблем, что не разрешились еще в прошлом веке. И тогда они все вспоминают о приходе Мессии, а потом, полагая, что задержка Спасителя связана с упрямством осла, начинают выращивать новую породу ослов, не упрямых. А Мессия все медлит и медлит со своим появлением.

Из повествования выпал период жизни между детством и старостью, различия между детством и старостью стерлись, как между жизнью и смертью. Все, что было и будет, вобрал в себя Иерусалим, награждающий мертвых покоем, а живых беспокоящий беспрерывными воспоминаниями.

Все меньше и меньше тех, кто нас когда-то любил. Все чаще и чаще мы повторяем слова и жесты тех, кто оставил нас.

«Как-то в конце века, посреди ночи, я проснулся и стал натягивать джинсы.

– Ты куда? – спросил меня кто-то.

Я давно уже жил один. Кто это мог быть? Я огляделся и увидел папу. Он смотрел на меня с фотографии, в своей белой рубашке, с папиросой в руках.

– Ты куда, друг жизни?

– В Иерусалим, папа, - ответил я, - мне надо кое-что спросить у Бога.

– Поклонись от меня камням Иерусалима, - попросил он, - я все мечтал туда попасть. Но то война, то тюрьма…

– Хорошо, - сказал я, - не волнуйся, я скоро вернусь. Я ненадолго.

Папа затянулся своим «Беломором».

– Возьми меня с собой, - сказал он.

Он протянул мне свою большую ладонь. Я снял портрет отца и вышел из квартиры».

…Шаргородских подняли и увезли на юг, на встречу Льва с читателями. Мы долго прощались, уверенные, что расстаемся совсем ненадолго. Как будто мы договаривались об интервью. Потому хлынул ливень. Потом вода расступилась, освободив дорогу смеющемуся человеку, восседающему на зеленом ослике.

– Мессия, - шептали евреи, - он все-таки к нам явился.

– Тебя зовут Мошко? – спрашивал Шаргородский.

– И Мошко тоже, - улыбнулся в ответ Мессия. – Ты не знаешь, как живет моя дочь?

– Она живет хорошо, - отвечал Шаргородский, - когда в Израиле все хорошо. Я ее только что видел.

– А я вот оставил ее, не успев попрощаться. Все было некогда вырваться в Иерусалим, - то война, то тюрьма. Как ты думаешь, у нее в холодильнике найдется немного синей травки?..