Биографии

Список работ

Книжная полка Театр, кино Интервью Пресса Тексты
   
Главная  
Биографии  

Список работ

 
Книжная полка  
Театр, кино  
Интервью
Пресса  
Тексты  
Контакт  
Александр Половец  
«Панорама», Лос-Анджелес
 
   

ВСЕ ДНИ ЖИЗНИ СВОЕЙ…

 
   

Памяти Александра Шаргородского

Из бесед с Львом Шаргородским

Вы пытались когда-нибудь фотографировать из окна поезда? Тогда вы знаете, что задача эта не то чтобы непростая, но почти невыполнимая. Даже когда за плечами у вас немалый опыт, в руках приличная камера и поезд при этом едва ползет, позволяя почти не торопясь выбрать кадр и нажать спуск затвора…

Но если зная все это, вы все же решились взять в руки камеру, значит, за окном поезда происходит, а, вернее, проплывает (в худшем для вас случае – проносится) сюжет, упустить который вы не можете себе позволить. И хорошо еще, если оконное стекло не успело покрыться снаружи (а бывает – и изнутри) дорожной пылью и копотью – и тогда только его толщина являет собой почти непреодолимое препятствие к мало-мальски приемлемому качеству снимков, на которое вы хотели бы рассчитывать. К тому же, вы никогда не знаете, что кроется за следующим поворотом, в который вот уже вписываются первые вагоны вашего поезда: может, сейчас в окнах откроется совершенно новая панорама – и новый сюжет. А может – въедете вы в туннель длиною во многие километры, в вагоне станет темно, и зажгутся тусклые дежурные лампочки, постукивание колес по стыкам рельс станет слышнее, а за окнами протянутся овальные стены с мелькающими в них редкими огоньками щитов, напичканных какой-то дорожной техникой.

Все эти обстоятельства я знал, учитывал их – и все же… И все же почти четыре часа, что наш поезд неторопливо и почти неслышно для нас, пассажиров, полз по колее, протянувшейся вдоль узких террас, вырубленных на горных склонах, я не мог себя заставить спрятать дорожный «Пентакс» в чехол и обернуться к сидящим рядом спутникам, моим добрым старым друзьям. В этот день Шаргородские Лева и Лина, прервав свои городские будни, усадили меня на этот поезд – и теперь, в начале декабря, мы въезжали в самое, наверное, красивое в это время года место на земле – Швейцарские Альпы.

Красота за окнами была почти неправдоподобной. А впрочем, полистайте буклеты туристических агентств, откройте дорожные заметки, коими пестрят журналы и газеты (теперь и на русском языке подобного печатается предостаточно) – соревноваться с рекламными брошюрами мне не по плечу. Замечу только, что не обязательно туристы, но и легко узнаваемые по достоинству и уверенности, с какой они ведут себя, хозяева этой страны (а их тоже, казалось, было немало в нашем вагоне), пока не стемнело, почти не отрывали глаз от окон.

…Все это я вспоминал, рассматривая вот уже который месяц остающиеся не разложенными по альбомам пачки фотографий. Большая часть их была сделана именно там, в Швейцарии, хотя до нее я успел провести какое-то количество дней в Риме и в Падуе, а после – застряв из-за нелетной погоды на пересадке – в Париже. Здесь тоже было что снимать: Гладилин, оставив свои писательские занятия, великодушно посвятил этот день нашей поездке по самым сокровенным местам города, хорошо знакомым ему – но не мне, нечастому здесь гостю; таким образом, все парижские часы моя камера опять же оставалась незачехленной.

Сегодня, возвращаясь ко времени, проведенному мной в Женеве, я не могу не вернуться к нашим с Левой беседам. Впрочем, можно считать, что вот уже много лет они не прерываются – от встречи к встрече, от телефонного звонка моего – ему,и его – мне. И здесь самое время и самое место привести наш нынешний диалог, хотя бы в самых общих его чертах: длился он, в общем-то, все дни, что я гостил в Левином доме, и будучи приведен целиком, место должен был бы занять совершенно несоразмерное возможностям этой публикации.

Живут Лева и Лина в самом центре Женевы, ставшей теперь бывшему ленинградцу, бывшему советскому литератору и драматургу, а ныне преуспевающему международному писателю родным городом – эта метаморфоза как раз и явилась лейтмотивом нашей, я бы назвал ее главной, беседы.

Итак…

ПУТЬ В ШВЕЙЦАРИЮ

- Лева! – позвал я его из соседней комнаты, выключив видеопроигрыватель, с которым Шаргородские оставили меня на некоторое время наедине. Я только что увидел запись парижской постановки пьесы Левы и его брата Алика, которого вот уже несколько лет, как не стало: непроходящая горечь этой утраты все дни, что я гостил в Женеве, оставалась с нами…

Шаргородский зашел, и я, с его согласия, включил диктофончик, что всю эту поездку болтался у меня в чемодане. Взял я его так, на всякий случай, и вот – пригодился.

– Вернемся к концу разговора, который мы вели с тобой… сколько? Да вот уже пятнадцать лет назад. – Я имел в виду интервью, взятое мною для «Панорамы» здесь же, в Женеве, у Левы и Алика, соавтора всего, что до самых последних лет было ими написано, опубликовано и поставлено. – За это время, Лева, столько всего произошло – и предвиденного, и неожиданного. И доброго, и ужасного…

– В любой биографии есть один минус: все время отдаляется и отдаляется год рождения. Когда-то, в 54-ом, я говорил, что родился в 34-ом,и это звучало ободряюще . Но сейчас, в 98-ом, говоря, что родился в том же 34-ом, большой радости не испытываешь...

– До того времени, когда нас будут называть долгожителями, должно пройти еще лет 40, - прервал я Шаргородского. – А сейчас у нас с тобой непрекращающаяся юность. – Шуткой я попытался увести разговор от скользкой в нашем с ним случае темы.

– Сейчас у нас идет, по швейцарским понятиям, третья молодость, - услышал меня Лев. – Она только началась, а долгожительство в Швейцарии начинается где-то в 90 лет.

– Я себе представляю, как ваше правительство ненавидит долгожителей: их в стране, надо думать, немало, и, стало быть, огромная часть государственного бюджета уходит на многолетние выплаты им пособий.

– Ну да, их немало, - согласился Лева. – Но, с другой стороны, если взять нашу семью: у нас пока один пенсионер – Лина, но ее пенсия вдвое меньше, чем то, что у нашего Сашки вычитают из зарплаты. Значит, Сашка своими вычетами содержит Лину и еще обеспечивает ползарплаты среднего чиновничка… Так что на пенсионерах они много не теряют…

– И еще что-то самому Сашке остается, верно? – осторожно полюбопытствовал я: зарплата сына моих друзей, попавшего сюда совсем пацаненком и выросшего в банковского чиновника весьма солидного ранга, меня не могла не волновать – все же, мой сын и их Сашка ровесники…

– Что-то остается… - согласился Лева.

– Словом, не зря Швейцария считается самой благополучной страной, - это благополучие я, как и 15 лет назад, читаю на лицах, если можно так выразиться, простых швейцарских трудящихся. Швейцарцы кажутся мне очень счастливой нацией. И самодостаточной.

– С одной стороны, да. А с другой – эта нация, по-моему, очень во многом собой недовольна. – Лева задумался и потом продолжил. – Нация излишне веселая, излишне открытая – это было бы для них неестественно. Интересно вот что: порой с кем-то из них беседуешь, когда они возвращаются из каких-то третьих, нищих стран, и видишь – они явно завидуют веселью, которое царит в стране, где целый поселок зарабатывает меньше, чем иной швейцарец. Да, они завидуют: почему, мол, те – такие, а мы – не такие, как они?

– Лева, а если бы ты загодя знал об этой, условно говоря, ущербности твоих нынешних соотечественников – ты все равно пошел бы в швейцарцы?

– Я, в общем-то, швейцарец с раннего детства: бабушка меня еще в пять лет называла «швицером». И в школе, помню, было так: в нашем третьем классе училось пять еврейских мальчиков, причем все они были не такие, как остальные пятнадцать мальчиков разных других национальностей. И учительница нас почему-то не очень любила. Потом пришли другие учителя – и были среди них не евреи, нас любившие. А та учительница все время говорила: «Вот ты, Фельдман, ох, хитрец! Американец ты!». Этот Фельдман сейчас в Америке. А мне она говорила: «А ты – европеец». Провидицей была…

– Выходит, ее устами вещала судьба…

«Да, - говорила она мне, - ты ведешь себя, как европеец!» И это было в глазах ребят страшное оскорбление! Выходило, мы – какие-то другие, непонятно как затесавшиеся с других планет, с других континентов в этот русский класс. Класс нищих: время-то было послевоенное. И поэтому она еще любила такие выходки: «Урок не выучил – а завтрак, небось, принес? А ну, давай его сюда!» И она забирала у нас завтраки. Бедная, голодная, несчастная… Если мы над ней сейчас смеемся, пусть она нас простит.

– И вот так, из этого класса, начался твой путь в Швейцарию… «Путь в Швейцарию» - и назовем мы первую часть твоего рассказа.

– Путь для нас в Швейцарию, между прочим, был, друзья, не легок и не скор, - напел Лева, слегка перефразировав популярную когда-то песенку. Дальше должны были следовать слова: «мы вели машины, объезжая мины…»

– Ну, и много мин пришлось объехать по дороге?

– Достаточно. И мы объезжали эти мины. А они, слава Богу, не взрывались. Только это был длинный путь. Оставив Советский Союз, мы не собирались в Швейцарию - хотели остаться в Европе. На нас уже, неизвестно как это произошло, подписала разрешение на въезд датская королева. Однако уехала надолго посольская чиновница, которая должна была оформлять бумаги, - и в Данию не получилось. За три дня до отъезда из Рима (а ехали мы в Америку) нам вдруг предложили Финляндию. «Ну что вы, ребята, мы не для этого уехали из Ленинграда, чтобы попасть в соседнюю страну», - отшутились мы. И часть нашей большой семьи укатила в Америку. А Алик со своей семьей и с нашими мамой и папой остались в Риме. Была какая-то совершенно непонятная история: задерживали папу, потому что когда-то у него нашли признаки туберкулеза, которые давно прошли. Но врачи что-то увидели на рентгене и там, в Америке, искали для него санаторий. Искали полгода. А за это время бумаги в дороге потерялись, надо было начинать все заново. И тогда они пошли в швейцарское посольство – а там все получилось: папа – инвалид войны, Швейцария в тот год «взяла» пять-шесть инвалидов. Алик прошел как писатель. А через три месяца возник вопрос уже о нашем переезде из Америки в Швейцарию. Я из Нью-Йорка приехал беседовать с главным полицайместером Швейцарии, и из всего, что он кричал, я понял только одно: я могу поднимать какой угодно скандал, но мы не вьетнамцы, и нас не выловили из моря, и вообще, что за манера – ехать из Америки в Швейцарию? Я сказал, что у меня тут родители и что вы, здесь, ребята, хуже чем те, в Советском Союзе, который на данном этапе решает вопрос об объединении семей, а вы, сволочи, их не объединяете. И мы начали борьбу: Алька – здесь, в Швейцарии, я – в Америке. Я встречался с писателем Максом Фришем, который сказал: «Какая Швейцария? Зачем ты туда едешь?»

Короче, боролись мы полгода и отправили по этому поводу швейцарскому правительству 26 бумаг. За нас ходатайствовали Фриш, Дюрренматт, другие известные писатели, «Эмнисти интернэшнл», театры. И, наконец, мы получили из Швейцарии совершенно замечательную бумагу – только сумасшедший мог бы представить себе, что такую бумагу можно получить в России. Начиналась она словами «Вы победили…» Представляешь – от советского правительства получить бы такую бумагу, а? И мы поехали в Швейцарию.

– А почему первой в ваших планах страной была Дания: небось хотели, как сыр в масле кататься? – поддел я собеседника.

– Ну, не иначе как выполнить заветы своей учительницы по поводу Европы, - отшутился Лева. – А вообще, - продолжал он, - я очень доволен, что мы не попали в Данию. Учить датский язык, который никто, кроме датчан, не знает… А их там так мало,а в мире и того меньше! Хотя Дания симпатичная страна. Но мы, скорее, хотели в Голландию. Голландия – очень хорошее место для нас, писателей. Писателям там дают стипендию, равную хорошей зарплате.

– И не только писателям – художникам, актерам…

– Я говорю о писателях применительно к нам с братом: это было бы примерно по 1000 долларов на каждого.

– Там, говорят, вовсе не надо было бы писать – достаточно сказать: я писатель! Как бы назначить себя писателем…

– Ну да. Надо изобразить что-то на полотне или написать на бумаге. А о Швейцарии что сказать: мы узнавали, что половина европейских писателей здесь жила, только когда они умирали. Вдруг сообщалось: в Швейцарии умер Коэн, великий писатель. Он не был швейцарцем – он был французским евреем.

ЕВРЕЕВ БРАЛИ В ХОЛОДИЛЬНЫЙ…

– Писателями, драматургами вы с Аликом стали не в эмиграции, а за много лет до выезда. Как это произошло? И почему вдруг? Образование-то у вас было инженерное… Давай об этом поговорим, - предложил я.

– Получилось так, что ни меня, ни Алика не взяли, естественно, в университет, куда мы хотели. Я поступал в 52-м – люди нашего возраста знают, что это был за год.

– Знают, знают… - не мог не согласиться я.

– А полтора месяца спустя меня взяли в Холодильный институт. Алика же приняли в ЛИСИ, Ленинградский инженерно-строительный институт. Ну, естественно, никто из нас не занимался ни холодильным, ни строительным делом: каждый организовывал самодеятельность. Которая побеждала на всесоюзных конкурсах – это я не хвастаю, а констатирую, чему я учился в Холодильном институте.

– Что закономерно: вся советская эстрада пришла через самодеятельность…

– Ну, конечно. Человек десять после нашего института пошли или в актеры комедийные, или стали эстрадными писателями. Любопытно отметить вот что.Сатирики – люди обычно мрачные .Возьмём наших русских сатириков, великого Зощенко, Булгакова – мрачные были в обычной жизни люди. Все, допустим, знают историю, как Зощенко целую ночь ехал в купе на двоих, спутники всю ночь не спали, просидели друг против друга, и вот, когда они выходили из поезда, Зощенко произнес одну-единственную фразу: «Благодарю вас за очень приятную беседу!» А мы были какие-то веселые, легкомысленные – и только после того, как мы кончили не наши институты, обзавелись семьями, детьми, мы вдруг поняли, что жизнь значительно серьезнее, чем нам казалось. И сами мы со временем стали серьезнее. Мы начали работать как профессиональные писатели-сатирики: бросили наши службы, вступили в Ленинградский комитет драматургов, что давало право не работать, и с 69-го года стали профессионально писать. Хотя и до этого мы писали и публиковались: наши первые публикации были в «Литературке», в других газетах и журналах…

КОГДА «СЧАСТЬЕ ПРИВАЛИЛО»

Да, 16-я полоса «Литературки»… Это была гениальная полоса. Потому что то было время, когда туда пришли работать Илюша Суслов, Витя Веселовский – они создали блестящую 16-ую страницу, где публиковались Горин, Курляндский, Хайт – самые, по-моему, талантливые российские сатирики. Вот и мы писали туда рассказы – до самого отъезда… Мы печатались и где-то в провинциальных газетах, но трамплином для более высокого взлета явилась именно 16-я полоса, которую читали все. Как тогда шутили, читали ее по-еврейски: справа налево: все начинали читать «Литературную газету» именно с 16-ой страницы – и там было что читать. Об этом периоде хорошо рассказывает Илюша Суслов в твоей с ним беседе. Там было опубликовано много наших рассказов, после которых мы получали письма со всей страны. Был, помню, один рассказ – «Счастье привалило», после которого мы получили около 3 тысяч писем. Цифры с тем, что происходит здесь, совершенно непредставимые. И после «Литературки» мы стали печататься абсолютно всюду. Не было ни одного центрального органа – стыдно сказать, даже «Правда» - где бы ни публиковались наши рассказы.

– А о чем же вы писали в «Правде», Лева? – не мог не удивиться я.

– О, это ты правильно спросил! В «Правде» в наших рассказах присутствовало совершенно не свойственное нам лирическое начало. Юмор в них шел через любовь. Сатира там как бы отсутствовала. Они это очень любили, и мы нередко слышали от них: «Вот это то, что нам надо!» Помнишь, там был завотделом Илья Шатуновский, такой огромный дядька? Он говорил нам: «Иногда вы, ребята, знаете, что писать…» А в «Литературной газете», к сожалению, несколько раз редакцию лишали из-за нас премии. И Илюша Суслов жаловался на это, так что один раз мы даже повели его в ресторан Дома литераторов, чтобы компенсировать хотя бы часть недополученной им премии.

То были золотые годы…

А потом мы стали писать не только рассказы, но и для театра, и для телевидения, и для кино. И вскоре по стране пошли спектакли по нашим пьесам . Последний спектакль шел в Москве в день моего отлета из России. Мы улетали 21 марта 79-го года. А 18 марта я получил приглашение на премьеру и ответил, что, по независящим от меня причинам, присутствовать на премьере не могу.

– После чего спектакль, конечно, сняли?

– Премьера его состоялась. Но играли ли они дальше – не знаю. Поставили его в Московском областном театре, назывался он «Просто Семенов».

– И это, конечно, была комедия…

– У нас все вещи были комедийного характера, но мы старались через смех выводить многое из того, о чем иначе сказать было невозможно…

– Вот сейчас, после того, как я посмотрел видео, Лина успела спросить меня о «Миллионере» - как мне спектакль? И я ответил: «Как всегда у Шаргородских, - смешно и немножко грустно».

– Это, очевидно, то, что вообще определяет качество юмора, - серьезного, не площадно-эстрадного, не хохмаческого вообще, - но еврейского в особенности. Хотя я не уверен, что мы создаем еврейский юмор в классическом определении этого жанра, а именно его часто видят в наши вещах. Лестно, конечно, когда нас сравнивают с Шолом-Алейхемом. Но не думаю, что это так… Не думаю, естественно, не потому, что обижаюсь на это сравнение. Просто с того времени прошли десятки лет – и мне кажется, у нас более современный юмор. Но он где-то «по-шоломалейхемовски» замешан на печали. Пусть даже не светлой, но все же на печали.

– Лева, вспомни для будущего читателя, где шли ваши пьесы до отъезда? Что ставили?

– Они шли во многих городах – начиная от Грозного, где поставили «Просто Семенова». Смешно вспомнить – там спектаклю дали название «Просто Петров», потому что Семенов был у них первым секретарем. И он сказал: «Семенов – через мой труп!» Притом что герой, в общем-то, был положительный, такой «несвоевременный» человек – очень простой, рубаха-парень, который резал всем правду-матку в глаза. И так получалось, что он встречался с сильными мира сего, и те воспринимали, мягко говоря, как-то странно его…

Наши пьесы шли вЛенинграде, Калиниграде,Владимире, Омске, Новосибирске, Ташкенте… В дни, когда мы уезжали, в нескольких театрах играли наши пьесы. Что само по себе интересно и как-то показывало, что советская власть не всегда могла досмотреть за этой огромной страной. Например, уже после нашего отъезда опубликовали повесть в «Сибирских огнях». И на Одесской киностудии был поставлен наш фильм.

– Но, в конечном счете, вы попали в какие-то опальные списки…

– Попали, конечно… Все было снято. И деньги, причитавшиеся нам в качестве гонорара, были арестованы. Мы оставили доверенность двоюродному брату, который в первый месяц пошел в кассу и получил очень приличные деньги . Он позвонил нам и сказал: ну, ребята, я разбогател и могу бросать инженерную работу. А на второй месяц ему сообщили: все деньги в Москве, езжайте… Но он подумал – и решил туда не ехать.

– В общем, материально вы были в порядке до отъезда?

– Абсолютно! Я был председателем комитета ленинградских драматургов… (Как-то уже в эмиграции Наум Коржавин мне сказал, что в ответ на «чего ж тебе не хватало» он придумал для себя формулу: а вы поезжайте туда лет на пять-десять, а потом поговорим.)

Или вот еще, была у нас пьеса «Кто тебе поверит?» Во Владимире, помню, поставили ее – и мы поехали туда на премьеру. Нас посадили в ложу, рядом сидел секретарь обкома партии по идеологии. Потом он пригласил нас в свой маленький бункер. В театре у него был свой бункер – не такой, конечно, как у Сталина в Театре Советской армии, но все же… Разлил он коньяк (а мы уже хорошо были «поддаты» до спектакля), долго так смотрел на нас и спрашивает: «Ребятки, а вы какой будете национальности?» - «Вообще-то, мы будем еврейской национальности», - сказал я. – «Вот, я так и подумал, глядя на вас». Пожал руки и тут же ушел. Режиссер театра был в панике, когда узнал об этом. И на следующий день по возвращении домой сидим мы на заседании нашего комитета драматургов, как вдруг вбегает Алькина жена Лариса: «Срочно к телефону, звонит режиссер!» А тот в дикой панике: «Спектакль снимают, не знаю, что делать!» «Слушай, старик, - говорю я, - секретарь твой дикий антисемит!» - «Не произноси таких слов по телефону, ты с ума сошел!» И тут же, не останавливаясь: «Ты себе не представляешь, как он ненавидит евреев!»

А сам режиссер, между прочим, русский парень. Хотя и с небольшими вкраплениями еврейской крови. Ну, короче, сняли спектакль… Были после премьеры четыре положительные рецензии в местной прессе – так выгнали всех четырех корреспондентов с работы. А через месяц сняли и главного режиссера. «Никакие нацмены в моем театре идти не будут, пока я здесь сижу!»- сказал секретарь . Он запретил даже гельмановскую пьесу «Премия», которая шла по всему Союзу…

И тогда я спросил его:

– Ну, а каковы были сюжеты ваших пьес? Вспомни какой-нибудь наиболее типичный: что в нем могло смутить такого вот секретаря – кроме, конечно, фамилии авторов?

Лева задумался.

– Ты заставляешь переноситься через такие расстояния… Ну, вот, например, «Жаворонков, выйди!» Эта была пьеса о школе – про мальчонку, который ведет себя, скажем так, довольно оригинально. И когда собрался педагогический совет обсуждать его поведение, он закрыл на ключ учительскую и ушел домой. А учителя остались в школе на всю ночь. И что происходит в школе в течение этой ночи: они сначала его проклинают и непонятно с чем сравнивают, пытаются вызвать его родителей – но это невозможно, потому что и телефон уже отключен. И постепенно кто-то из них, а потом и все остальные приходят к выводу, что в мальчоночке что-то есть, и оказывается – такой школе тоже нужен.

Против этой пьесы выступило Министерство просвещения, они издали специальную директиву, запрещающую ее – но она все равно пошла. Тогда они сказали: мы не пустим ни одного школьника. И во всех городах, начиная от Калининграда, в которых пьеса шла, прямо в классах объявляли: сейчас идет такой-то спектакль, чтобы вы туда идти не смели!

Представляешь , как они все устремились в театры ?!

ВЫ, КАЖЕТСЯ, МЕНЯ НЕ ПОНЯЛИ…

- А критика какая-то была на ваши пьесы?

- Была – но, в основном, местная, в тех городах, где они шли. Две наши пьесы поставил талантливейший телевизионный режиссер Александр Белинский, работавший в Ленинграде, а потом в Москве: сейчас, по-моему, возглавляет Театр музкомедии. Он поставил несколько фильмов-балетов, получивших множество международных наград. Мне кажется, ему не дали по-настоящему проявиться, и некоторые черты его характера в этом ему помогли… Белинский прекрасно поставил две наши пьесы на Ленинградском телевидении с участием Басилашвили и других известных актеров, после чего вышли очень хорошие отзывы в ленинградских газетах.

- Вот тебе вопрос, который прозвучит совершенно демагогически… И я даже заранее знаю на него ответ, но все же. Еврейская тематика в вашем творчестве российского периода отсутствовала, не так ли?

Лева рассмеялся.

- Так ли, так ли...

- И тогда – следующий вопрос: а «в стол» вы что-то писали?

- Писали, конечно, особенно в последние перед эмиграцией четыре года. – Улыбка сошла с лица моего собеседника, он задумался и потом продолжил: - В какой-то момент мы почувствовали, что ящики наших столов полны, и это тоже стало толчком к отъезду. Хотя, все же, не главным. А главным было… Вспомни этот анекдот: главное расхождение у нас с партией было по сельскохозяйственному вопросу – кому из нас быть в земле.

- В общем-то, вы должны быть особо признательны секретарю Владимирского обкома партии…

- Да, тогда в 76-м году он приоткрыл для нас еще какое-то окошечко… И был один хороший толчок в конце 77-го, когда мы собрались в туристическую поездку по Дунаю с заездом в Австрию. Я прошел все комиссии, оставалось только прийти за день до отъезда на собрание, где дикому дремучему советскому человеку должны были рассказать, как вести себя в этих странах. За два дня до отъезда я звоню, чтобы узнать, когда прийти, а мне говорят: «Вы не едете». – «Вы, кажется, не поняли меня, - говорю им (хотя сам-то я уже все понял), - я Шаргородский, моя фамилия уже в списке, мне только нужно прийти и узнать…» «Вы не едете!» - повторяют мне, не дослушав.

Вот тогда мы и решились на отъезд. Мои знакомые с «Большого дома» (так ленинградцы называли свой КГБ – А.П. ) говорили: «Не подавай! Не выпустим!» А в конце 78-го вдруг сказали: «Подавай ! Уже можно!» Сняли с постановки три наших пьесы в Ленинграде – одну за другой. Причем, на одну уже были проданы билеты и уже по всему городу висели афиши. А незадолго до этого еще две пьесы сняли во время репетиций: пришли комиссии из обкома – и распорядились.

Было у них одно гениальное магическое слово обкомовское: «нецелесообразно!». Случилось это перед подачей, так что мы эдакими петухами пошли к председателю комиссии: объясните, мол, почему? «Я же вам сказал: нецелесообразно!»

- Что-нибудь по сюжету было выходящее за рамки приемлемого для них? – Действительно, мне было любопытно услышать от самого автора, как он оценивает степень «непроходимости» своего творения. Я в те годы следил за коллизиями отечественной литературы и театральной жизни уже из своего американского далека, но мне хорошо помнятся открытые попытки некоторых драматургов и писателей пробить стену партийной дозволенности – вот тот же «Метрополь», например…

- Видишь ли, все три пьесы – немного сатирические. Немного. В общем-то, в каждом из нас сидел цензор, хотя с самой цензурой в Ленинграде у нас проблем не было, потому что главный цензор Ленинграда был близким приятелем моего дяди. Он говорил мне: ты же не будешь писать бред? Ты же не будешь призывать к свержению власти? Приходи, и я поставлю тебе штампик. И он ставил нам эти штампики. «Разрешено!»

- Этот цензор, надо думать, не был евреем?

- Нет. Он был полковником, как и мой дядька. Хороший был мужик! Мы, естественно, не ходили к нему только с пьесой – мы ходили с пьесой и с несколькими бутылочками…

- Хотя полковник-еврей – в этом еще нет никакого противоречия. Были даже генералы-евреи. А спросил я тебя потому, что, думаю, еврей-цензор оказался бы, скорее всего, весьма ретив. В общем, если бы еврея поставили цензором, это была бы полная катастрофа для вас, во всяком случае… И Шаргородские никогда бы не напечатались в России.

- Да, нашего брата так хорошо воспитали, что евреи всегда переплюнут, неважно даже в чем, коренное население.

Мы говорили уже не первый час. Лина все чаще заглядывала к нам в комнату, но увидев включенный магнитофон, с пониманием тихо закрывала за собой дверь. Наконец, она не выдержала:

- Обед будете есть холодным, подогревать его больше не буду!

Пришлось сдаться – и наверное вовремя: назревал поворот в нашей беседе, и продолжение ее требовало послеобеденного благодушия и спокойствия.

 

- Обратимся теперь к зарубежному периоду нашего существования. Когда мы встречались с Аликом и с тобой здесь, в Женеве, год был, кажется, 84-й. Тогда вы печатались, преимущественно, в эмигрантской прессе…

И ТОЛЬКО ПОТОМ - ШВЕЙЦАРЦЫ

Мы удобнее расположились в стоящих напротив глубоких креслах, и я нажал кнопку записи на магнитофончике, лежащем между нами на журнальном столике.

- …Не совсем. В 84-ом году уже вышла наша первая французская книга, правда не в Париже, а в провинции. Это был сборник. После чего несколько наших рассказов были переведены на французский нашим другом, профессором Лозаннского университета, и мы их отправили в Париж известному академику-литературоведу, в пятилетнем возрасте вывезенном из Одессы. Потом он жил в Америке, участвовал в боях в составе эскадрильи «Нормандия-Неман», а со временем стал одним из ведущих литературоведов Франции. Ему понравились наши рассказы, он предложил добавить к ним еще несколько, чтобы получился сборник, который вскоре и был издан, уже в парижском издательстве «Люно-Аскотт». Книжка вышла тиражом 8 тысяч экземпляров, и когда мы узнали о тираже (а мы-то привыкли к российским цифрам), мы сказали: ребята, ну что это за тираж – восемь тысяч всего?! На что нам ответили: вот эта дама, в кресле сидит– лауреат Гонкуровской премии, мы продали 600 экземпляров ее книжки.

В лучшем, самом шикарном ресторане на Елисейских полях они устроили колоссальный прием, после чего было порядка шестидесяти рецензий в самых популярных европейских газетах. Книга эта прошла замечательно. Называлась она «Вы еврей – докажите это!» В том же издательстве вскоре вышел наш роман: они рукопись даже никому из рецензентов не посылали на отзыв, а сразу отдали на перевод – и она тоже очень хорошо прошла.

Вот с этого момента мы стали писать романы: французы мало читают рассказы – они предпочитают романы. «Вы хотите публиковаться по-французски – пишите романы», - слышали мы от издателя. Хотя, честно говоря, первый наш роман почти полностью был соткан из рассказов.

- Вот еще вопрос, но я не хочу, чтоб он прозвучал для тебя обидно – мне действительно хочется понять следующее: из всего, что мне известно – что вы писали с Аликом в эмиграции и то, что сейчас ты пишешь – все основано на еврейской тематике. Не продиктовано ли это какими-то конъюнктурными соображениями?

- Если говорить о конъюнктуре, то, скорее на сегодняшний день это антиконъюнктура. – Лева скользнул взглядом по корешкам книг на полках, закрывавших почти полностью стены.- По крайней мере, лет десять тому назад еврейская тема в Европе перестала быть одной из самых популярных.

- Знаешь, в Америке тоже… - не мог не добавить я.

- Башевис-Зингер в свое время сказал следующее: я не пишу о евреях, я пишу о людях, но я лучше всего знаю евреев и поэтому я пишу через еврейское восприятие. Думаю, что это в какой-то степени нас тоже касается. Мы лучше знаем евреев. И так уж получилось, что мы любим евреев. Мы очень любим свой народ. А это замечательно, когда любишь свой народ, ни в какой мере не противопоставляя его другим народам . Боже упаси!

- Какими ты видишь швейцарских евреев? Даже не обязательно швейцарских – вообще западных евреев?

- Швейцарские евреи и другие западные во многом схожи. У меня иногда возникает ощущение, что… - Лева, задумавшись, помолчал, потом продолжил. – Мне кажется, что тут не было никогда многовековых общин, как в Варшаве или Бухаресте, где они создавались естественным путем. Женевская община возникла искусственно, в какой-то степени за счет людей, которых спасла Швейцария. Во время войны 15 тысяч евреев получили убежище, но они не составили большинство общины, потому что многие из них потом разъехались по другим европейским странам или уехали в Америку. Зато очень много евреев-сефардов, в том числе из Северной Африки, приехали сюда делать деньги. Это люди в массе своей не особо интеллектуальные, занятые, в основном, бизнесом. Знаешь, действительно странно: может, Швейцария – одна из немногих цивилизованных стран мира, где почти нет евреев в искусстве, в литературе, в науке. Они, главным образом, мелкие лавочники, и сплочённой общины здесь не получилось: люди существуют изолированно друг от друга. Кстати, всего евреев в Швейцарии около 25 тысяч, не такая уж большая цифра.

- Так чего в сегодняшнем поколении этих людей больше – еврея или швейцарца?

- Подобный вопрос обсуждался во Франции – и очень долго. Еще при Наполеоне он был поставлен так – кто вы? Его обсуждали и лет десять назад, но теперь он звучал уже по-иному – кто мы такие? И ответили на него так: в первую очередь мы французы, а во вторую – мы евреи. Здесь же, я думаю, они в первую очередь все же евреи, и только потом швейцарцы.

- Ты сказал, что большинство их из Африки, они что, марокканские евреи?

- Марокканские, алжирские, тунисские евреи… процентов на 70. И очень мало европейских.

- Они и внешне отличаются от европейцев?

- Они очень похожи на арабов.

- Мы ездили с тобой по городу, и ты мне называл имена евреев-миллионеров. Они как-то участвуют в жизни еврейской общины?

- Они вносят туда очень большие деньги, за счет них кормится община. Предположим, такой известный мультимиллионер, как Гаон, дал основную часть денег на строительство сефардской синагоги. Есть среди евреев несколько миллиардеров, которым принадлежат крупные магазины, большие торговые центры, сотни магазинов в центре города.

- Их состояния – это старые деньги или недавно заработанные?

- Новые – причем большая часть этих денег сделана в африканских странах. Я имею в виду деньги богатых евреев. Но таких, очень богатых, человек двадцать, а остальные все-таки лавочники. Они хорошо обеспечены, но они не миллионеры.

- А как швейцарцы относятся к евреям вообще и, в частности, к своим евреям: существует какое-то отчуждение – или они принимают евреев как интегральную часть своего общества? И еще: как те и другие, нация в целом относится к сегодняшним требованиям еврейских организаций – например, вернуть деньги, депонированные в швейцарские банки в предвоенные годы?

- На первый вопрос отвечу – отчуждения как такового нет. Но в той степени, в какой оно все же существует, исходит оно больше со стороны самих евреев, чем со стороны швейцарцев. Еврейская община более закрытая… Можно, конечно, вспомнить И.Эренбурга, который тоже кого-то цитировал: «С евреем обедают, но не ужинают». Нет, конечно, и ужинают, и дружат домами. Тут нет явного антисемитизма, который мы наблюдали в России. Хотя антисемитов в Швейцарии живет достаточное количество, и если мы вернемся ко времени войны, то вспомним о крупной нацистской партии, которая тогда существовала – особенно активно она действовала в немецкой Швейцарии. Но сегодня такого антисемитизма, который может прочувствовать рядовой житель страны, нет. Ну не было, предположим, до последнего времени в правительстве евреев – так они и сами туда не шли. А сейчас в швейцарском правительстве есть вице-президент еврейка, которая, если ничего такого не случится, станет вскоре президентом, когда подойдет ее очередь, а у нас именно такая система. Это мадам Дрейфус. За последние три-четыре года появились и послы-евреи: прежде всего, в Израиле, но и в Англии и еще в двух странах.

- Ну, и как тут отнеслись к проблеме еврейских денег?

- Это, конечно, очень взбудоражило страну. Простые швейцарцы вообще не поняли элементарного: они не ухватили того, что их просят отдать то, что они должны. В их сознании слово «отдать» заменилось словом «дать» и сразу, естественно, возник вопрос: почему мы должны дать? Очень трудно им было объяснить, что они должны именно «отдать». Но, надо отметить, что средства массовой информации довольно честно отнеслись к этому. Они, например, показывали английский фильм, который смешивал Швейцарию с дерьмом – смешивал значительно больше, чем это следовало. Они проводили тут кучу симпозиумов, где вполне честные швейцарцы, люди, занимающие высокое положение, винили себя, били себя в грудь: мол, мы давно должны были отдать, мы вели себя недостойно. То есть швейцарская честность существует, и она присутствовала при решении этого вопроса.

Но эти деньги не лежат в одном месте, они рассредоточены во многих банках. Естественно, их очень трудно выделить, потому что прошли годы, компьютеров тогда не было, а какие-то бумаги за давностью лет были уничтожены. Но швейцарцы правильно ставят вопрос, хотя, может быть, и не их это дело: а что будет с деньгами дальше, они ведь уже не попадут к тем, кому принадлежали?

- К сожалению, так. Но скажи, пожалуйста, а на положение швейцарских евреев это никак не сказалось? Их не отождествляли с теми, кто требует эти деньги?

- Конечно, появлялись статьи в газетах о том, что евреи ведут себя недостойно. Но появлялись и такие, в которых говорилось, что ни в коей степени нельзя отождествлять евреев швейцарских с теми, кто требует возврата денег. Были статьи евреев, которые уж больно ретиво нападали на еврейские организации и излишне защищали швейцарские банки. Мне вспоминается случай, когда в 37-ом году в Германии проходил Еврейский конгресс, который принял резолюцию, обращенную к главам всех стран, и смысл ее был такой: «Не вмешивайтесь в наши дела – нас, евреев, в Германии никто не трогает, и вообще, живется нам прекрасно!» Могу только сказать, что ни я, ни мои знакомые ни в какой степени не почувствовали отчуждения швейцарцев, охлаждения с их стороны.

- А как ты здесь проходишь – за еврея-иммигранта или за русского?

- Конечно, за русского. Совсем как в Америке!

ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО Я УМЕЮ ДЕЛАТЬ

- Итак, книжка, вышедшая во Франции, положила начало новому периоду – вы стали писать романы… - продолжал я расспрашивать Леву.

- Нам здорово повезло. Заметил нас главный редактор «Галлимара», самого престижного издательства Франции, куда пишущему почти невозможно попасть, и попросил нас написать для них роман .И мы написали для «Галлимара» два романа, которые имели очень хорошую прессу, но вышли меньшим тиражом, чем в предыдущем издательстве. «Галлимар» считает, что его имя должно работать. Это издательство не занимается распространением книг. Принцип его такой – «Галлимар» из изданных в течение года книг выбирает 2-3, но это ни в коем случае не переводные книги – и их пропагандирует. И вот на этих книгах издательство зарабатывает такие деньги, что на остальных можно даже терять. Ну и, конечно, эти книги галлимарские делают авторов известными в интеллектуальной французской среде. Так что нас уже знают и приглашают на общественные выступления. Причем, во Франции нас знают больше, чем в Швейцарии. И, конечно, там больше евреев нас читают. Хотя неправильно думать, что наши произведения читают только евреи. Кстати, наша последняя швейцарская издательница каким-то образом собрала статистику – и выяснилось, что в среднем нашу книгу купили 85% не евреев.

- Ну и сколько изданий ваших книг вышло в переводах?

- По-французски – 13 книг, это сборники рассказов и романы. И это самое большое количество переведенных книг живых русскоязычных авторов на французский язык. А еще вышло три книги на немецком, одна на польском и больше десяти на русском.

- При этом, как я понимаю, все это было написано по-русски?

- Писать на другом языке мы будем в другой жизни…

- А переводчиков находит издательство само?

- Наши книги на французский, так же, как и на немецкий, переводили самые лучшие переводчики. Немецкие издания вышли большими тиражами в Германии. Но сейчас пришло время, когда чисто еврейскую литературу меньше читают, чем, скажем, 10-15 лет назад – мы об этом уже говорили. Положим, есть такой замечательный писатель Эфраим Кишон – им Германия просто зачитывалась и даже сделала миллионером, а сейчас она о нем подзабыла. Он теперь отошел в прошлое, потому что немцы несколько меняют свою позицию. И все чаще раздаются голоса: «Хватит нам каяться!».

- Ну, и теперь – о ваших спектаклях: о чем они, где ставятся?

- Здесь пошло несколько вещей – в кино и на телевидении. Например, в кино демонстрируется поставленный франкоязычными странами (Францией, французской Швейцарией и Канадой) фильм «Мисс Москва» и фильм, снятый немецкоязычными странами (Германией, немецкой Швейцарией и Австрией), - «Концерт для Алисы». А телефильм, поставленный в Польше – по нашей книге «Бал шутов». Кроме того, нами было подготовлено для швейцарского радио более 30 радиопьес. Была даже «неделя Шаргородских», когда в течение 7 дней каждый день по полчаса передавали наши радиоспектакли. И еще: на швейцарском радио прошёл сериал «Моисей» - 10 эпизодов по 30 минут. После этой постановки нам в шутку сказали, что у нас в пьесах больше евреев, чем их живет в Швейцарии. Сейчас «Театр у микрофона» закрылся...

КАК ОДИН ЧЕЛОВЕК

- Кое-что вы все же успели. Замечаешь, ты все время говоришь «мы». И я тоже говорю «вы», обращаясь к тебе одному, потому что до сих пор вижу рядом с тобой Алика. Но не стало его, и ты продолжаешь работать один…

- Все, конечно, изменилось. Когда уходит человек, который был тебе очень близок – как любимый брат, как соавтор не только в творчестве, но всей жизни… Ты же его знал – он был удивительный человек! Это стало страшной потерей, я долго ничего не писал. Единственное, что я умею делать – писать. И когда я пишу, Алик присутствует, он почти осязаем. Иногда у меня даже такое ощущение, что я слышу его речь: «Вот это – надо! А вот это, давай, мы изменим! А вот тут давай поставим такую фразу». И мне кажется, что это продиктовано мне, и что я записываю фразу, которая пришла не мне в голову, а откуда-то извне.

- Вспомни вопрос, который я задал 15 лет назад тебе и Алику – тогда вы, отшутившись, ушли от ответа. Как вы пишете? – спросил я вас. Попеременно, один диктует – другой печатает, так?

- А знаешь, почему мы не ответили? Потому что трудно было ответить: каждый раз мы писали по-разному. Иногда мы приносили заготовки: Алик – свои, я – свои. Мы спорили, обзывали друг друга последними словами. Потом заготовки уничтожались и, очевидно, все-таки отталкиваясь от них, мы делали что-то третье, часто совсем не похожее на принесенное нами. А иногда мы сидели и придумывали тут же тему. Причем, мы работали, как писал Бабель, - не с фразами, а с каждым словом.

Записывал текст, в основном, Алик. Самое трудное было придумать первую фразу. Иногда все текло очень быстро, и Алик едва успевал записывать: мы говорили, и Алик писал одновременно. Ты же знаешь: самое лучшее обычно легко идет. Мы не «как Ильф и Петров» работали: один из нас не бегал за пивом, в то время как другой писал. Нет, мы писали вместе, и мы придумывали вместе тему.

Мы писали, как один человек. Мы уже настолько чувствовали друг друга, что очень часто произносили одни и те же фразы одновременно и даже в той же интонации.

- А над чем ты сейчас работаешь?

- Многое взял из того, что у нас с Аликом было в заделе. Или, скажем, для одной вещи я взял просто готовый рассказ, который мы собирались с ним переделать в повесть или роман. Я его заново переписал. Просто потому, что у нас была такая задумка. И это было естественно, поскольку этот рассказ требовал расширения рамок. А еще парочку повестей написал.

- Что сейчас издается?

- Что-то в России будет печататься, в Израиле… Алик, к сожалению, не увидел нашего четырехтомника, который вышел в Риге. После его ухода вышло довольно много книг. Они все были подготовлены нами вместе – на французском вышло две новые книги, на немецком, пять книг на русском. В феврале-марте выходит еще одна книга во Франции. И намечается что-то на телевидении, но это пока проекты. Есть у нас продюсер, которая уже давным-давно начала снимать шестисерийный фильм по нашему сценарию . Она поставила кучу фильмов с самыми знаменитыми французскими актерами. Правда, она несколько постарела, и молодые волки-коллеги ее заедают, но она не сдается и этот фильм хочет закончить. Причем, сделать его планирует у вас, в Америке: она нашла там американского сопродюсера и актеров на главные роли.

- И выходит, рано говорить о завершении еврейской темы: еврейский юмор, во всяком случае, продолжает вызывать интерес, если судить по твоим планам.

- Можно было бы много сказать о специфике еврейского юмора .Я уверен - существовала Одиннадцатая заповедь, которая гласила : «Посмейся. Смейся во все дни жизни своей». Но где-то на дорогах изгнания она была потеряна. Смех, я уверен, спас евреев в течение тысячелетий.

- Даже когда он был сквозь слезы…

- Потому что, если бы французы не смеялись, американцы не хихикали, а итальянцы не гоготали, они бы все равно существовали. Но именно наш смех, наше умение хохотать при любых обстоятельствах, мы сохранили юмор даже в Варшавском гетто. Юмор страшный – и смешной. И в этом мы избранная нация. Многие считают, что мы избраны для страданий, но мы созданы для радости, для веселья. Я в этом уверен. Хочешь присоединиться?

Звучало очень соблазнительно – присоединиться к избранным, тем, для кого смех есть образ жизни. И профессия тоже – как для моих друзей Алика и Левы. Теперь только Левы… Однако женевские дни подошли к концу, и следующим вечером я уже устраивался в купе вагона, где мне предстояло провести несколько следующих часов до Берлина. Об этом купе отдельный разговор: прельстившись возможностью отоспаться перед следующей остановкой, обещавшей быть весьма напряженной – там меня ждали коллеги из газеты «Европа-Центр», - я доплатил к стандартному билету в спальный вагон какое-то количество франков, чтобы оказаться, как выяснилось… в стенном шкафу. Купе было одноместным, как я и хотел, - но кроме откидной полки в нем оставалось место только для умывальника, откидного же столика и одного чемодана. Причем, было оно фактически на втором этаже – потому что как раз под ним находились двери в точно такое же купе. Вам никогда не доводилось спать в шкафу, который бы при этом раскачивался, дергался и слегка подпрыгивал на стыках рельсов? Вот они, хваленые европейские дороги… Будь я чуть опытнее – наверное, потребовал бы место в нижнем купе, где тряска, наверно, не так заметна.

Но было в этой ночи без сна и свое преимущество: я лежал с открытыми глазами, припоминая подробности наших разговоров с Левой – и под утро при первом свете, просочившемся сквозь неплотную занавеску в окне, я достал блокнот и записал что-то из рассказанного Шаргородским вне формальных рамок нашей с ним беседы. Важно ли, какие именно места из приведенного выше текста записаны мной на ленту, а какие – по памяти? Не думаю. Во всяком случае, за достоверность всего, что содержится на этих страницах, я могу поручиться – тем более, что, признаюсь, многому из рассказанного Левой я был в свое время свидетелем.